вторник, 24 октября 2017 г.

Записки беглого монаха


Глава первая

Русская романтика – сурова до степени, за которой теряются грани и приличия. И потому непонятна иностранцам. После того, как они даже пикантные шалости умудрились возвести в степень обыденной нормы, им вообще недоступно возвышенное.

Не удивительно, что мне так и не удалось растолковать ни одному иностранцу прелести путешествия по российским железным дорогам. В тех еще, советского наследия, поездах. А других в ранние девяностые не было.

- Боб, но ведь так хорошо засыпать под размеренный стук колес…

Американский алкоголик польского происхождения и к тому же священник византийского обряда (греко-католик по-простому) краснеет и пучит глаза:

- Алек, я не мочь спать, все вокруг скрипеть, и вагон развалиться на каждом повороте. Ты знаешь, я демократ, у нас все демократы. Мы даже президента зовем Билл, это как ваш Вася. Да, Вася Клинтон. Но даже я не мочь зайти в ваш поезд. Меня в него заносили.

- Да ладно, брось, зато бескрайние пейзажи, мелькающие за окном…

- Но почему везде такая грязь? И почему вы выбрасывать мусор на край железной дороги? У вас нет мусорщик? Или вы дорого платить за вывоз мусор?

- Черт с ним с мусором, Боб, где еще можно поговорить обо всем с человеком, которого завтра не увидишь…

Красная рожа священника византийского обряда становится фиолетовой:

- Это ужасно. Я не хотел говорить. Не хотел скользкую курицу и яйца. Но я ее ел с теплый водка. Потому что он хотел говорить и не мог без водка и скользкий курица. А еще он меня все время обнимать и трогать по плечу… Даже когда я уйти, он ходил за мной в другой вагон и продолжать говорить.

Однако больше всего, конечно, их воображение потрясали вагонные туалеты.

- Как можно там быть? Там везде есть мОча, я выбросить кеды, в которых зайти. Я не мог делать большое, я не знал куда сесть. Туда нельзя сесть, - Боб, лицо которого отличается завидной способностью к мимикрии, на этих словах становится синевато-зеленым.

- А на корточках на рундук не пробовал?

Система Боба дает окончательный сбой. И когда мне кажется, что уже ничто и никогда не вытащит его из состояния ступора, он сам выскакивает из нирваны, и спрашивает с блеском в глазах:

- Что есть корточка?

***
Этот разговор произойдет намного позже. В те славные времена, когда, готовясь к отправке на миссии, я буду учить с Бобом английский. Правда, до английского мы с ним ни разу не дойдем. Все наши занятия будут начинаться с «выпьем немного водки, чтобы мозги работали» и заканчиваться косноязычным блеянием на тему учения Льва Шестова (я забыл сказать, что американский поляк-алкоголик был еще глубоким, как ему казалось, знатоком русской религиозной философии).

А сейчас я просто стоял на главном железнодорожном вокзале Ростова в ожидании поезда «Какая-то южная хрень – Киев». И размышлял над тем, как я докатился до предстоящей поездки.

***
Надо заметить, что я вышел из семьи пофигических атеистов, в жизни которых религия не присутствовала от слова совсем. И в церкви до семнадцати лет был один-единственный раз. В возрасте лет тринадцати мы с троюродным братом Серегой набрались смелости и заползли в Новочеркасский Войсковой кафедральный собор.

Кто бывал, тот знает – расписанный в достаточно сумрачных тонах он производит довольно гнетущее впечатление. И оно еще более усиливалось огромным пустым пространством, на дальнем краю которого, в одном из боковых приделов, толпились взъерошенные, одетые во все черное бабульки. Бабки внимательно слушали молодого попа, положившего жиденькую бороденку на развесистое круглое пузо и что-то уныло втиравшего им под видом проповеди.

Заметив нас с Серегой, поп оживился, и в голосе его прорезались металлические нотки:

- А с теми, кто будет вести себя неподобающе, у меня есть право скрутить, связать им руки и за ноги вытащить и вышвырнуть на улицу»! – взревел поп.

- Так их, так их всех, так их, батюшка! Связать, растоптать, волочить! – забилась в истеричном припадке одна из бабулек, стукаясь головой о перилла амвона.

Не дожидаясь развития событий, мы с Серегой ломанулись на улицу.

Это сейчас я понимаю и защитную реакцию попа, привыкшего к тому, что ничего хорошего от пионеров и комсомольцев ожидать не приходится. Даже если не от них самих, так от гражданина начальника, которому рано или поздно донесут о том, что иерей Звездоний совращает и разлагает советскую молодежь, будущих строителей коммунизма. И истерику бабушки, тоже, поди, неоднократно слышавшей о своей отсталости, мракобесии и беспросветной глупости, позорящей звание человека и гражданина.

А тогда мы с Серым радовались солнечному свету, смеялись над «придурком» попом и его «шумоголовой» паствой и зареклись от того, чтобы еще хоть раз заглянуть в какую-то церковь.

***
Вообще, в детские годы религия не играла в моей жизни никакой роли. Несмотря на то, что в нашей семье один религиозный человек все-таки присутствовал. Бабушка Ира, родная сестра моей бабушки. Над ее кроватью висели иконы. Она каждый вечер молилась и каждое воскресенье ходила на службу в тот самый Войсковой кафедральный собор, через две улицы от которого они с моей бабушкой жили.

В школе тема веры и верующих практически не поднималась, видимо, как окончательно изжитый и изживший себя предрассудок. Лишь один раз в третьем классе, наша училка, Алла (как же ее по отчеству?) безо всякого явного повода сделала страшное лицо и голосом упоротого шамана, заклинающего столь же нетрезвых духов, завела:

- А вы знаете, что творят сектанты (сектантами тогда называли всех без разбора)? Вот одни из них запретили своей дочери вступать в пионеры. Заставляли ее надевать крест и молиться. Запрещали ходить в школу.

Мы оцепенели от ужаса – еще бы такие страсти. Особенно слово сектант – было в нем что-то зловещее. Практически столь же кошмарное, как падающий с грохотом в могилу гроб дорогого Леонида Ильича (о том, что это ужасно мне объяснила мама, после того как я радостно сообщил во дворе: «Мы с Викой смотрели похороны, поминали оладьями и лимонадом, и он как загремит»).

- И что с ними сделали? - после долгой паузы еле выдавила из себя моя соседка по парте, хорошенькая блондинка Леночка.

- Посадили в тюрьму, - отрезала Алла (кажется, Дмитриевна).

- А девочка? – не унималась Леночка.

- Она вступила в пионеры.

На душе у класса отлегло. Еще бы, вступила, жизнь продолжается.

Да, был еще один забавный случай во дворе. Андрюха, вернувшийся от бабушки из деревни, однажды вечером голосом декабриста заявил мне и Вовчику:

- Надо верить в Бога.

- Зачем? – удивились мы, по голосу и виду Андрюхи понимая однако, что верить реально надо, вот такой попадос.

- Потому что иначе мы умрем.

- Хорошо, - согласились мы с Вовчиком, поскольку никто из нас не хотел умирать. – Что для этого надо?

- Ты крещеный? – спросил Андрюха у Вовчика. Вовчик кивнул. – Тогда ты должен сказать: «Я верю в Бога»!

- Я верю в Бога, - повторил за ним Вовчик.

- А ты? – вопрос относился ко мне.

- Нет.

- Тогда ты должен сказать: «Я верю в человека».

- Я верю в человека, - согласился я.

И хотя в тот день мы явно откосили от смерти, вера наша была недолгой. Есть подозрение, что Вовчик, язык которого по жизни мотался как помело, радостно поделился «новым заветом» с предками. Те перетрли с родителями Андрюхи. И уже на следующий день Андрюха сообщил:

- Бога нет. Все это фигня. Можно не верить.

А на нет, как говорится, и суда нет. Особенно если помирать не придется.

***
- Внимание, пассажиры, поезд «Южная хрень – Киев» прибывает на третий путь ко второй платформе. Стоянка поезда десять минут, нумерация вагонов с головы поезда, - прервал мои мысли гнусавый, картавый и шепелявый одновременно женский голос.

- Братуха, - тут же скрипуче протянул гнусавый мужской. – Веришь, я сам из Краснодара, отстал от поезда, вещи деньги, все уехало. Вот уже неделю пытаюсь до дома, займи на дорогу.

Судя по виду куршивого и паршивого мужичонки, врал он, как сивый мерин. Да и запах, которым он поражал все живое на расстоянии сотни метров, очевидно свидетельствовал: домой, к напарнику-джину, обитавшему на дне бутылки, он добирался по нескольку раз в сутки.

- Да пошел ты, - начал было я, и тут же запнулся. Нет, не по причине христианского сострадания ко всем обиженным и угнетенным.  Просто яркой и незамутненной картинкой проплыли перед глазами мои собственные дни накануне отъезда…

***
Мне не хочется, чтобы из-за моего эпистолярного зуда у кого-то возникли неприятности, поэтому некоторые имена я не буду называть. В конце концов, главное помнить, что все события реальны, а все персонажи являются случайным совпадением.

***
Не помню, каким ветром незадолго до отъезда меня занесло на окраинную улицу, которую даже собаки норовят обойти стороной. Помню, что медленно брел в направлении цивилизации, изнывая не столько даже от жары, сколько от того, что находился в здравом уме и трезвом рассудке.

В какой-то момент сзади раздался нарастающий скрежет металла, сопровождаемый натужным ревом двигателя. Еще немного, и напротив меня, гремя всеми болтами и заклепками, остановилось чудо немецкого автопрома, уже лет двадцать как заслужившее почетное место на свалке. Из окна высунулось круглое лицо отца А., радостно окликнувшее меня:

- Ты куда?

- На квартиру.

- Не фиг, залезай. Матушка с детьми смоталась в санаторий. К тому же мы расходимся, и я живу у отца в пристройке. Поехали, посидим, выпьем.

И кто бы я был, если бы отказался от такого подкупающего своей новизной предложения? К тому же он был священник, я – чтец, хоть и бывший, так что и с точки зрения церковного послушания возразить было нечего.

- Ну, здравствуй, - меланхолично приветствовал меня отец В., когда мы вошли во двор. Сам он сидел на веранде, лениво перебирая какие-то ягоды. - А то отец совсем заскучал без компании.

- Пап, я возьму что-нибудь в холодильнике? – поинтересовался отец А., и, не дожидаясь ответа, направился в дом. – Мы потом что-нибудь купим.

Отец В. рассеянно кивнул.

Дальнейшие несколько дней теряются в синем тумане. Было очень много водки, за которой мы ходили когда по очереди, когда вместе. Наверное, мы чем-то ее закусывали, судя по тому, что пару раз я заставал отца А. что-то жарившим на плите. Были какие-то разговоры, которые вспоминаются урывками. Как разноцветные стеклышки в калейдоскопе, которые, правда, не складываются ни в какую картинку.

Синее стеклышко.

- Я ведь до священства закончил летное, - рассказывал отец А. – Звание получил.

- И как же тебя в семинарию занесло?

- Я не учился в семинарии. Я ее заочно закончил. Меня быстро рукоположили. Да это и лучше. Тут спокойнее. Армия оказалась никому не нужна. Все распродают. Всех списывают. Кто остался – голодает.

Зеленое стеклышко.

- У тебя же был роман с той хористкой? Или врут?

- Я ее любил. По-настоящему. Сильно.

- Долго встречались?

- Неважно.

- Отец знал?

- Догадывался, наверное. Но не его это дело.

- А почему расстались?

- У меня же сан. Мне разводиться нельзя. Или развестись и оставаться безбрачным.

- А просто уйти? В монастырские подвалы сейчас вроде не запирают. Да и раньше не особо.

- И что я буду делать?

Красное стеклышко.

Откуда-то из тумана прорисовывается лицо еще одного, N., шурина отца А.

- И сколько вы уже так?

- Дня четыре или пять.

- Может, хватит уже?

- Не нуди, лучше садись с нами.

- Разве что не надолго. Матушка ждет.

- Да пошли ты ее, моя сестра та еще зануда.

Оранжевое стеклышко.

- Так что у тебя все-таки с матушкой.

- Она меня выгнала. И с детьми встречаться не дает. Говорит, что вернется, и будет подавать на развод. Ну и черт с ней.

- А хористка? Руки-то развязаны.

- Она – сука. Замуж вышла. Перестала встречаться. И даже на звонки не отвечает. Все женщины – суки.

Черное стеклышко.

- Ты, мудак, думаешь что я такое дерьмо?

- Ничего я не думаю.

- Думаешь, думаешь. Бухаешь за мой счет и думаешь, что А. дерьмо.

- Угомонись.

- Это ты угомонись. Все вы тут правильные, один я неудачник. Все вы к кормушке пролезть хотите. Чтобы жрать ни хрена не делая. И все делаете вид, что вы служить лезете, один А. моральный урод.

Белое стеклышко.

- А помнишь отца Д.?

- Того упоротого, который одно время был духовным наставником какого-то казачьего юрта?

- Ага.

- Помню. Он раз чуть не договорился до того, что Христос казаком был. И что?

- Под запрет, наверное, отправят. К митрополиту уже вызывали.

- За что?

- Нажрался в доску, чертей словил, посреди ночи жену в одной ночной рубашке по всей улице нагайкой гонял. Представляю, как соседи повеселились.

- Может быть, просто переведут?

- Это у него не первый раз. Месяц назад он все семейство, и жену, и детей точно также учил. Да и казаков он, говорят, порядком достал, так что они просили сменить им духовника.

Утром восьмого дня, продрав глаза, я увидел сидящего за столом напротив отца Павлика. На раскрытой ладони он держал горстку мелочи, горестно пересчитывая ее указательным пальцем другой руки.

- Может хлеба купим? – спросил я, откидывая пылающую всеми кострами преисподней голову на подушку.

- Какой к черту хлеб, когда на водку не хватает, - в сердцах ответил отец.

На девятый день (почти мистическое совпадение), ползя к туалету, я столкнулся с отцом В., ковылявшим вдоль помидорной грядки.

- Надо же, живые, - мечтательно протянул старец, глядя поверх моей головы. - Я вот думаю, может вас там с отцом замуровать в пристройке. Будем подавать водку и немного закуски, глядишь, через пару лет и заспиртоточите.

На десятый день, пока отец А. спал, я выполз из пристройки, тихо, чтобы ни на кого не нарваться прошел к задней калитке, и выскользнул на улицу.

Кстати, больше отца А. я в своей жизни не видел. Лет двадцать спустя, в разговоре с отцом N не удержавшись спросил:

- А как отец А.?

- Нигде не служит, за штатом. После того как меня восстановили (в свое время после ухода в зарубежную церковь до ее воссоединения с Московским Патриархатом он находился под запретом) я стал подбрасывать ему требы. Вроде материально немного подправился. Купил себе плазму. Живет с какой-то женщиной.

- И что, митрополиту до сих пор не донесли?

- Донесли, конечно. Он его вызывал. Но А. ни в чем не признался, сказал что стал жертвой наветов.

- Его так легко пронесло?

- Он же заштатник, кому он нужен, чтобы проводить расследование?

***
- Ну так что, братуха, - вернул меня к жизни гнусавый голос. – В Краснодар ехал, отстал от поезда… И вообще тяжело, по лицу твоему вижу, что понимаешь...


- Ладно, возьми, - протянул я ему, не глядя, какую-то бумажку (ибо зачем мне, практически уже монаху, нужны были деньги?) и направился на третий путь…

Комментариев нет:

Отправить комментарий