четверг, 17 ноября 2016 г.

Присядем, друзья, перед дальней дорогой (к Запискам беглого монаха)

Мне не хочется, чтобы из-за моего эпистолярного зуда у кого-то возникли неприятности, поэтому некоторые имена я не буду называть. В конце концов, главное помнить, что все события реальны, а все персонажи являются случайным совпадением. А меня так и вовсе никогда не существовало.



Интересно, но из последних дней перед вступлением в орден, ярче всего мне запомнился один эпизод.
Вообще-то, от начала, я был крещен в православной церкви, где долгое время был чтецов, в том числе и на приходе ныне вернувшихся в отчее лоно «зарубежников».
Священники – не важно какой конфессии – народ терпимый к простым человеческим. Во-первых жизнь такая, кругом толерантность, как ни крути. Во-вторых, и сами они – люди, которым не чуждо ничто человеческое. Особенно алкоголизм, одна из немногих утех, на которую особенно закрывают глаза в католичестве. Когда речь идет о людях, долго пребывающих в служении. Лишь бы это не было так явно заметно. Формально, конечно, все заявляют, что главное – мера. Но ведь мера – понятие субъективное. Лошадь умирает от капли никотина, тогда как хомячок не только не разрывается, а еще и розовеет и расцветает, пакость крысиная.
Не помню, каким ветром меня занесло в тот день на окраинную улицу, которую даже собаки норовят обойти стороной. Помню, что медленно брел в направлении цивилизации, изнывая не столько даже от жары, сколько от того, что находился в здравом уме и трезвом рассудке.
В какой-то момент сзади раздался нарастающий скрежет металла, сопровождаемый натужным ревом двигателя. Еще немного, и напротив меня, гремя всеми болтами и заклепками, остановилось чудо немецкого автопрома, уже лет двадцать как заслужившее почетное место на свалке. Из окна высунулось круглое лицо отца А., радостно окликнувшее меня:
- Ты куда?
- На квартиру.
- Не фиг, залезай. Матушка с детьми смоталась в санаторий. К тому же мы расходимся, и я живу у отца в пристройке. Поехали, посидим, выпьем.
И кто бы я был, если бы отказался от такого подкупающего своей новизной предложения? К тому же он был священник, я – чтец, так что и с точки зрения церковного послушания возразить было нечего.
- Ну, здравствуй, - меланхолично приветствовал меня отец В., когда мы вошли во двор. Сам он сидел на веранде, лениво перебирая какие-то ягоды. - А то отец совсем заскучал без компании.
- Пап, я возьму что-нибудь в холодильнике? – поинтересовался отец А., и, не дожидаясь ответа, направился в дом. – Мы потом что-нибудь купим.
Отец В. рассеянно кивнул.
Дальнейшие несколько дней теряются в синем тумане. Было очень много водки, за которой мы ходили когда по очереди, когда вместе. Наверное, мы чем-то ее закусывали, судя по тому, что пару раз я заставал отца А. что-то жарившим на плите. Были какие-то разговоры, которые вспоминаются урывками. Как разноцветные стеклышки в калейдоскопе, которые, правда, не складываются ни в какую картинку.
Синее стеклышко.
- Я ведь до священства закончил летное, - рассказывал отец А. – Звание получил.
- И как же тебя в семинарию занесло?
- Я не учился в семинарии. Я ее заочно закончил. Меня быстро рукоположили. Да это и лучше. Тут спокойнее. Армия оказалась никому не нужна. Все распродают. Всех списывают. Кто остался – голодает.
Зеленое стеклышко.
- У тебя же был роман с той хористкой? Или врут?
- Я ее любил. По-настоящему. Сильно.
- Долго встречались?
- Неважно.
- Отец знал?
- Догадывался, наверное. Но не его это дело.
- А почему расстались?
- У меня же сан. Мне разводиться нельзя. Или развестись и оставаться безбрачным.
- А просто уйти? В монастырские подвалы сейчас вроде не запирают. Да и раньше не особо.
- И что я буду делать?
Красное стеклышко.
Откуда-то из тумана прорисовывается лицо еще одного, N., шурина отца Павлика.
- И сколько вы уже так?
- Дня четыре или пять.
- Может, хватит уже?
- Не нуди, лучше садись с нами.
- Разве что не надолго. Матушка ждет.
- Да пошли ты ее, моя сестра та еще зануда.
Оранжевое стеклышко.
- Так что у тебя все-таки с матушкой.
- Она меня выгнала. И с детьми встречаться не дает. Говорит, что вернется, и будет подавать на развод. Ну и черт с ней.
- А хористка? Руки-то развязаны.
- Она – сука. Замуж вышла. Перестала встречаться. И даже на звонки не отвечает. Все женщины – суки.
Черное стеклышко.
- Ты, мудак, думаешь что я такое дерьмо?
- Ничего я не думаю.
- Думаешь, думаешь. Бухаешь за мой счет и думаешь, что А. дерьмо.
- Угомонись.
- Это ты угомонись. Все вы тут правильные, один я неудачник. Все вы к кормушке пролезть хотите. Чтобы жрать ни хрена не делая. И все делаете вид, что вы служить лезете, один А. моральный урод.
Белое стеклышко.
- А помнишь отца Д.?
- Того упоротого, который одно время был духовным наставником какого-то казачьего юрта?
- Ага.
- Помню. Он раз чуть не договорился до того, что Христос казаком был. И что?
- Под запрет, наверное, отправят. К митрополиту уже вызывали.
- За что?
- Нажрался в доску, чертей словил, посреди ночи жену в одной ночной рубашке по всей улице нагайкой гонял. Представляю, как соседи повеселились.
- Может быть, просто переведут?
- Это у него не первый раз. Месяц назад он все семейство, и жену, и детей точно также учил. Да и казаков он, говорят, порядком достал, так что они просили сменить им духовника.
Утром восьмого дня, продрав глаза, я увидел сидящего за столом напротив отца Павлика. На раскрытой ладони он держал горстку мелочи, горестно пересчитывая ее указательным пальцем другой руки.
- Может хлеба купим? – спросил я, откидывая пылающую всеми кострами преисподней голову на подушку.
- Какой к черту хлеб, когда на водку не хватает, - в сердцах ответил отец.
На девятый день (почти мистическое совпадение), ползя к туалету, я столкнулся с отцом В., ковылявшим вдоль помидорной грядки.
- Надо же, живые, - мечтательно протянул старец, глядя поверх моей головы. - Я вот думаю, может вас там с отцом замуровать в пристройке. Будем подавать водку и немного закуски, глядишь, через пару лет и заспиртоточите.
На десятый день, пока отец А. спал, я выполз из пристройки, тихо, чтобы ни на кого не нарваться прошел к задней калитке, и выскользнул на улицу. Больше отца А. я не видел. Лет двадцать спустя, в разговоре с отцом N не удержавшись спросил:
- А как отец А.?
- Нигде не служит, за штатом. После того как меня восстановили (в свое время после ухода в зарубежную церковь до ее воссоединения с Московским Патриархатом он находился под запретом) я стал подбрасывать ему требы. Вроде материально немного подправился. Купил себе плазму. Живет с какой-то женщиной.
- И что, митрополиту до сих пор не донесли?
- Донесли, конечно. Он его вызывал. Но А. ни в чем не признался, сказал что стал жертвой наветов.
- Его так легко пронесло?
- Он же заштатник, кому он нужен, чтобы проводить расследование?

Комментариев нет:

Отправить комментарий